Письма архимандрита Серафима (Климкова)

Воспоминания об архимандрите Серафиме

 

Родился батюшка архимандрит Сера­­фим, в миру Григорий Юрьевич Клим­ков, близ города Львова в 1893 году. Родители его были люди благочестивые и ува­жаемые (так передавала духовная дочь Батюшки, посетившая его родину и слы­шавшая о нем от местных жителей). Семья оберегала его, самого младшего, от дур­ных влияний, что помогло ему сохранить детскую чистоту и целомудрие. Батюшка вспоминал трогательную любовь своей матери, жен­щины болезненной, умершей в годы его отрочества. Так, когда из учи­лища привезли его проститься с ней, то первые ее слова были: "Покормите Гришу".

Из гимназической жизни на Западной Украине Батюшка вынес горькие воспо­минания о том, как презирали его школьники за русскую национальность (их было только два русских ученика). Больно, грустно делалось ему от насмешек. Ночью, под одеялом, изливал он в слезах свою скорбь, но не озлоблялся, а учился смирению и терпению.

По окончании гимназии Григорий Климков поступил на 3‑й курс Харьковской семинарии. Посетив в Киеве, со своим товарищем, митрополита Антония (Храповицкого), он услышал от него такие слова: "А, добродетельный Гриша, - монахом будешь". "А я, - вспоминал позже Батюшка, - подумал: «Какой же я добродетельный? Знал бы старец, какой я грешник»". Товарищу Владыка сказал: "А ты колесником будешь". Это означало, что тот женится и будет иметь много детей. Так и сбылось.

В 1913 году Григорий Юрьевич был зачислен студентом в Московскую Духовную Академию, ректором которой был тогда Владыка Феодор (Поздеевский), оказавший большое влияние на всю его дальнейшую жизнь. Батюшка учился в Академии отлично, за письменные работы по богословию получал обычно "пять с плюсом".

В 1917 году Батюшку в числе нескольких студентов Академии послали в Главное Инженерное Управление для работы на пишущих машинках. При Управлении была домовая церковь, в которой служил протоиерей о. Евфимий (Рыбчинский), прежде бывший ближайшим помощником о. Иоанна Кронштадтского и после кончины последнего продолжавший служить в Кронштадтском соборе. Это был старец высокой духовной жизни и многострадальный, по болезни вынужденный оставить Кронштадт и поселиться в Москве. Здесь-то, в храме при Управлении, батюшка о. Серафим и познакомился с ним.

Когда по закрытии домовой церкви о. Евфимий был переведен в Новодевичий монастырь, Батюшка стал навещать его и там. И вот, тяготясь мирской жизнью и чувствуя призвание Божие к пастырской деятельности, наш батюшка о. Серафим (тогда еще Григорий Юрьевич) обратился к о. Евфимию за советом, не принять ли ему священство с обетом безбрачия. О. Евфимий одобрил это желание и дал свое благословение. Вскоре Батюшку рукоположили. Много позже, незадолго до смерти, прочитав жизнеописание схиархимандрита Гавриила, наш Батюшка сказал: "Вижу много сходства моей жизни с его жизнью. Так же в молодости девушки христианского воспитания казались мне ангелами, но я поставил себе вопрос: кого же я должен любить - их или Бога? И избрал Боголюбие". Как и Апостол говорит: Женатый заботится... как угодить жене... (1 Кор. 7, 33).

В конце 1917 года, при поручительстве оптинского старца Нектария и протоиерея о. Алексея (Мечева), Григорий Юрьевич Климков был рукоположен во священники (с обетом безбрачия). Первые годы священства проходили в Москве, в храме во имя Девяти мучеников Кизических.

Вспоминается один случай из жизни Батюшки того времени. Был диспут, которых устраивалось тогда множество. После выступления ораторов, отрицавших веру в Бога, о. Григорий взошел на кафедру и громко задал вопрос: "Кто неверующий, поднимите руку". Поднялось руки три-четыре. Тогда он сказал: "Из‑за трех-четырех человек собрание не будем задерживать, а неверующих для беседы прошу ко мне на дом". Часто после его выступлений и бесед слушатели, отрицавшие Бога, становились искренними почитателями, а порой и духовными чадами Батюшки.

Священник Григорий (Климков)Во время служения священником в храме Девяти мучеников с 1917 по 1920 год горячность его веры усиливалась, и душа стала стремиться уже к более совершенной жизни - жизни монашеской. Он снова прибегает к старческому совету - направляется в Зосимову пустынь, к старцу о. Алексию, исповедуется пред ним от семилетнего возраста и получает благословение на монашество и на поступление в Данилов монастырь, настоятелем которого в то время был Владыка Феодор (Поздеевский). С каким благоговением, с каким покаянным чувством и молитвой готовился Батюшка вступить на сей великий монашеский подвиг, ведомо единому Господу, восхотевшему прославить Своего избранника. С первых же дней пребывания в монастыре Владыка Феодор вручил его на духовное окормление старцу Поликарпу (Соловьеву), к которому он должен был ходить на откровение помыслов. По словам нашего Батюшки, это было для него великим подкреплением и утешением. Он говорил, что и заснуть не мог, если через искреннее, сердечное откровение не очистит перед старцем своей совести. Зато и чувствовал явный покров благодати Божией. "Мне казалось, - говорил Батюшка, - будто об­лако окружает меня и сохраняет". Молитва Иисусова была в то время его непрестанной духовной пищей.

В 1920 году на Страстной Седмице о. Григорий принял монашеский постриг с наречением имени Серафима. Постриг совершал Владыка Серафим (Звездинский). Испытывая смирение Батюшки, вначале дали ему послушание исповедовать только детей. Жажда спасения детских душ сразу же понудила его приучать их к азбуке духовной жизни, пользу которой сам он уже вкусил: к откровению помыслов и поступков за проведенный день, к ежедневной записи своих грехов и помыслов. А когда разрешили ему исповедовать взрослых, то и с них, с первой же исповеди, требовал сего - конечно, более с тех, в коих чувствовал желание духовной жизни, и тем более - призвание к монашеству. Сам Батюшка вспоминал, что у него в то время была особенная ревность к духовничеству, подобная той, с которой бы он спасал погибающих в пожаре. Да и действительно, разве не в пламени греховном гибли бы без Церкви души молодых, да и пожилых людей, окруженных мраком неверия, толкавшего их с пути спасительного на путь смерти.

В о. Серафиме чувствовали особенную благодатную силу, и как железо притягивается к магниту, так и души людей льнули к Батюшке. С первых дней его служения, несмотря на его молодость, мы чувствовали в нем старца. Благообразный вид о. Серафима невольно возбуждал и благоговейный страх, и полную уверенность в его святости и старческой мудрости. Даже и старшие из братии тянулись к нему. Так, один даниловский архимандрит сказал: "У нас в обители только один старец - отец Серафим". Конечно, и другие духовники были опытны и имели своих духовных чад. Но такой заботы и такого труда, как принятие ежедневных откровений, и такого внимательного старческого руководства, кажется, не было.

Одна из его духовных дочерей, Ольга Николаевна, учительница музыки, еще до вступления Батюшки в обитель скорбела и молила Бога послать ей руководителя в духовной жизни. И вот (лично от нее слышали) во сне видит явление Ангела и слышит слова: "Не скорби, будет тебе наставник - отец духовный. Имя его Серафим, он будет священномученик". И действительно, она обрела в нем то, чего жаждала ее душа, стремящаяся к Богу. Господь призвал ее к Себе, взяв душу ее еще при жизни Батюшки в Даниловом монастыре.

Трогательно было отпевание другой духовной дочери Батюшки - одной из первых его постриженниц в монашество. Она (имя Мариамна) болела туберкулезом легких. Сначала Батюшка в храме, в присутствии народа, постриг ее в рясофор, а потом, в предсмертной болезни, - в мантию. Совершая отпевание, произнес краткое слово о несении креста жизненного, о том, что только терпеливым крестоношением спасается душа. И закончил глубоко трогательными словами отца, любящего чад своих: "Блажен путь, воньже идеши днесь, чадо мое, яко уготовася тебе место упокоения".

Архимандрит Серафим (Климков)Батюшка имел великий дар любви к душам человеческим. Он говорил своим чадам: "Я должен вас знать до конца. Для вас необходимо полное отвержение своей воли, а я беру перед Богом полную ответственность за вас, по мере данных мне сил" (из воспоминаний м. Т.Х.). Число окормляющихся у него с каждым днем увеличивалось, доходя до огромного количества. Великим постом он с Владыкой Амвросием (Полянским) исповедовал до трех часов ночи, доходя до изнеможения, но не покидая храма до тех пор, пока не оставалось ни одного исповедника. А уходя в свою келлию, уносил с собой пачку тетрадей и листков, часто написанных с ошибками, неразборчивым почерком, - откровения духовных чад. Сколько же нужно было иметь терпения и любви христианской, мудрости старческой, чтобы руководить таким множеством душ, часто духовно неразвитых, всех проверять, исправлять, указывая истинный путь ко спасению, смиряя и ободряя. Помним, как он бережно хранил эти откровения, пока найдется время ответить на них. Бывало, прижмет их к груди и с любовью, как отец родной, скажет: "Ведь это все души". И каждому-то из чад своих он отвечал письменно на все их вопросы и недоумения. А иногда возвращал откровения с пометками: "хорошо" - "плохо" - "надо" - "не надо", а где и похвалит: "умница", а в конце и от себя добавит наставление или приведет выписки из святоотеческих книг для назидания. Больше всего старался Батюшка развить в духовных чадах зрение своей греховности и самоукорение. Принимая исповедь, он был очень внимателен, сердечен, но строг. Без всякого снисхождения делал свои замечания, разъясняя по существу содеянное исповедующимся и указывая путь к исправлению. Требовательность его порой казалась непосильно суровой.

Одна из духовных дочерей Батюшки, имея поначалу недовольство на его строгость, будучи в Зосимовой Пустыни у старца Алексия, просила благословения отойти от Батюшки. Но о. Алексий на это ответил: "Что ты, что ты, да он мудрый старец и будет иметь два монастыря: мужской и женский". Что и сбылось: в миру под его руководством многие духовные дети вели монашескую жизнь. И эта духовная дочь до самой своей смерти была предана о. Серафиму - почитала его как старца благодатного (все это слышали лично от нее, скончалась она в схиме).

При жизни в Даниловом монастыре, да и позже, в изгнании, много выпало досаждений на долю о. Серафима от духовных чад, которые, не успев духовно вырасти, старались каждый для себя завладеть вниманием такого исключительного пастыря. Много пришлось потерпеть и от монашествующей братии: непонимания, зависти, особенно после наречения его архимандритом. Многого, многого не понимали мы тогда по своей немощи. И сильно виновны перед ним. Но его христоподражательное милосердие все прощало, а любовь его отеческая во всякой скорби нашей спешила ободрить и подкрепить.

На огорчения свои от нас он не гневался, приписывая все врагу , бесам, а если и делал иногда строгий выговор или недовольный вид, то более наружно, чтобы страхом недовольства своего вырвать нас из власти бесовской. Он говорил: "Как вы не понимаете, что, имея недовольство на духовного отца, вы дружите с бесом, а покоряясь и смиряясь пред духовным отцом, вы избавляетесь от его насилия и помогаете отцу духовному спасать ваши души". Но не всегда увещевания отеческие достигали цели. И как больно и горько отзывалось это в его любвеобильном пастырском сердце. Однажды он писал нам: "Читал книгу «На горах Кавказа» и созерцал любовь и веру учеников, и льются у меня сами собой неудержимо слезы печали о своем недостоинстве, о потере веры и любви чад моих духовных". Видела одна монахиня из Сергиевской общины сон, будто бы разложены орудия казни Спасителя и слышится голос: "Вот так и чада о. Серафима причиняют страдания отцу духовному". А другая духовная дочь видела во сне архимандритов Даниловских с маленькими светлыми сияющими крестами, только у одного нашего Батюшки крест за спиной от головы до ног, тяжелый, темный; и слышала голос: "Сам взял, сам взял такой". Да, действительно, любовь ко Господу и любовь к ближнему, во исполнение заповеди Господней: "Аще любиши Мя, паси овцы Моя", - подвигли его на старческий подвиг, который он нес на протяжении пятидесяти лет.

Временами он изнемогал и даже сильно болел, страшно ему и самому становилось от наплыва жаждущих духовного руководства, которые чувствовали особенную благодать, в нем пребывающую. Сам Батюшка говорил, что духовники суть проводники благодати Божией и им дается первым вкусить ее, изливающуюся на кающегося грешника; имея чистое сердце, наш дорогой Батюшка глубоко чувствовал ее. Чем искреннее и сокрушеннее было покаяние исповедника, тем более радовалась душа его ангелоподобная. Как и Господь сказал: "Радость на небеси бывает о кающемся грешнике".

За это и мстил диавол Батюшке. Рассказывал о. Серафим, что видел во сне беса в омерзительном виде, стремящегося пожрать его. Но он, в великом страхе, возопил ко Господу: "Господи, спаси меня, ведь я еще не покаялся!" Позже, в последний год жизни, вспоминая сей сон, Батюшка добавлял: "Вот и доселе еще не покаялся". В другой раз, также в безобразном виде, набрасывался бес на него, стараясь похитить за его спиной пасущееся стадо, от молодых до престарелых, но Батюшка защищался и боролся в сильной брани с бесом до тех пор, пока оба - и он, и бес - не упали на землю (очевидно, это означало, что до самой могилы придется ему, с великим подвигом, защищать чад своих).

Вспоминается еще случай. Однажды Батюшка собрал чад, человек двадцать пять, чтобы пойти в Николо-Угрешский монастырь на богомолье. Там в то время находился Владыка Макарий (Невский). С вечера была договоренность о времени выхода. Ждут, ждут чада, а Батюшка все не выходит. Наконец дождались, но вид у него был болезненный. На пути Батюшка сказал, что ему было очень плохо ночью, и теперь точно все тело избито. По дороге молились, пели духовное, а когда встречалась на пути земляничка, Батюшка разрешал пособирать, но не забывая при снятии каждой ягодки произносить молитву Иисусову. Пришли в обитель, стал Батюшка служить молебен. Там в то время находилась бесноватая, за которую попросили Батюшку помолиться. Когда же он начал читать о ней молитвы, то она стала поносить, ругать его. Особенно запечатлелись ее слова: "Что, здорово мы сегодня ночью тебя побили? И еще будем бить!" Тут всем чадам ясна стала причина нездоровья Батюшки. В Даниловом монастыре, по сострадательности к страждущим бесноватым, Батюшка отчитывал их. Это, по вражьему внушению, вызывало насмешку одного молодого дьякона, который, указывая на о. Серафима, дерзал вслух произносить: "Вот бесогон идет". А Батюшка, не ради себя, но вразумляя брата, строго заметил, что не подобает ему, младшему по чину и сану, произносить насмешки над старшими.

 

Из Данилова монастыря Господу было угодно послать Батюшку на новый подвиг - на север. В 1927 году о. Серафим был арестован и сослан в Обдорск [город на р. Оби, после 1933 г. Салехард], сроком на пять лет. По отбытии срока он поселился под Москвой, без права открытого служения. Период жизни Батюшки до 1945 года протекал в общении с духовными чадами, а в 1945 году он был снова арестован и сослан на десять лет в сибирские лагеря без права переписки.

Многое пришлось ему пережить, находясь в лагерях: холод, неустройство, голод: со беззаконными вменися на многие годы (Ис. 53, 12). Ночью лежать позволялось не шевелясь, на одном боку, чтобы не безпокоить соседа на нарах. Были у него сапоги на ногах, но их стащили с ног и обули в лапти. Придет вечер, а ноги мокрые, в грязи. Материальной помощи о. Серафим почти не имел, а когда от родных получал посылочку сухариков, то на его долю оставалось только то, что смог спрятать за пазуху, остальное вырывали... Но вера и терпение помогали ему переносить все с благодарением Богу: Блажени изгнани...

Позже чада спрашивали: "Неужели вы, Батюшка, не унывали там?" Он с кротостью отвечал: "Нет! Я как проснусь, так начинаю "раздувать самовар" (внутренние молитвенные чувства), все, что помню, по порядку всю службу прочитаю". Вспоминал особенно один день: Рождество Христово. Запрягли их, человек десять, в сани возить бревна. "А я, - рассказывал Батюшка, - в душе распеваю: «Рождество Твое, Христе Боже наш...»". Начальство, дивясь его благодушию, однажды спросило, почему он спокоен и как бы доволен, находясь в таких условиях. Батюшка ответил: "Потому что молюсь Богу". Он на труд в лагере смотрел как на послушание, данное от Бога: "Вот, в обители я не проходил новоначального труда послушника, так Господь дал здесь испытать".

И в лагере не забывал он чад своих молитвенно. Одна духовная дочь (находясь от Батюшки за тысячу верст) во сне увидела его, в молитве пламенной стоящего пред Престолом и с горячностью взывающего ко Господу молитвою о. Иоанна Кронштадтского: "Владыко, слезную молитву о чадах моих приими...", и прониклась такой благодарной любовью, что захотелось броситься к стопам его, облить слезами и целовать их. Видела, что алтарь храма был обращен в северную сторону (после Батюшка сказал, что так оно и было), и видела его благословляющим чад заочно, на все четыре стороны. Когда она написала свой сон Батюшке, то он ответил: "Да, я эту молитву читал, когда находился на Севере, он (сон) дан вам в подкрепление угасавшему в вас чувству доверия к духовному отцу".

 

Когда в 1953 году Батюшку освободили, то ехать было некуда: монастырь давно закрылся, денег не было, адреса чад позабыл. Устроился Батюшка сторожем в колхозе, дали ему при скотном дворе комнатку. Сшил сам коротенькую епитрахиль. И сюда привез ее: дорогаґ она была как память... Здесь, в этой комнате, ежедневно с двух часов ночи начинал он исполнять молитвенное правило.

Дали ему немного земли для огорода. Посадил картофель, огурцы, помидоры и, на удивление всем, урожай удался необыкновенный.

Но промыслу Божию угодно было вновь вручить Батюшке чад его, насколько позволяли условия жизни. Сначала завязалась переписка, а потом он получил возможность выезжать и видеться с некоторыми из своих духовных детей. Так как большинство из них проживало в Москве, а в московской прописке Батюшке было отказано, то настала для него жизнь "на колесах". Не имея постоянного пристанища и оберегая покой своих духовных чад и друзей, он на одном месте не останавливался, да и дававшие ему приют боялись подвергнуться неприятностям.

Вновь стали стекаться к нему пачки писем. На иные, как писал нам Батюшка, приходилось по два или три дня потратить. Но враг и теперь не переставал досаждать ему через нашу слабость, греховность и малодушие. И все сие терпел он от чад и за чад духовных, которым всю жизнь свою отдал и до последнего вздоха покрывал всепрощением, любовью, молитвой и благословением отеческим.

У некоторых чад являлись иногда смущения, будто Батюшка неодинаково ко всем проявляет свою заботу. Поэтому думаем, что не лишним будет привести здесь откровение одной очень бедной и полуграмотной его духовной дочери, которое Батюшка дал нам переписать для нашего назидания, зная, что она смиренна и не обидится на то, что ее письмо прочитано другими, так как имела глубокую веру к нему и, как бы он ни смирял ее, принимала все с благодарностью. (Теперь она давно уже умерла.) Вот это письмо.

"Сладкий мой Отец, что у меня на душе, то я все и пишу, но очень покойно и без зла, со слезами. <...> Со смирением и покаянием пишу, как дитя Твое, вдобавок малая, и глупая, и немощная. Плачу и от обиды, плачу и от радости, и благодарности. Я не стґою Твоих трудов и переживаний за все написанное, я очень все разумею до слез, чтґо это я доставила своему Отцу, через свое немощное и слепое житие. За письмо [Твое] - недоумевает мой глупый ум, как оценить и чем отблагодарить? Только скажу: если бы я была сильной, то наградила бы Тебя тем, чего Ты желаешь. И все Твое внимание и труды для меня так ценю, что не могу высказать и пером описать, но предоставляю Господу. Он пусть будет свидетелем моей благодарности. И я за все Тебя заочно сердцем целую, и слезами омочаю, и за все разумно, сочувственно благодарю. И за то, что пишешь. Получил к Рождеству Христову от меня весточку. Я, значит, крепко оскорбила, но, родной, прошу прощения, ради Самого Господа, простите меня, окаянную, и ничтожную, и дерзкую. За все каюсь, что не так несла скорби, как нужно, а зуб за зуб... Но, дорогой мой Отец, прошу простить меня за все, и помолитесь, чтобы мне этого [впредь] избегать. Я буду стараться, и Ты не брось меня совсем <...> Я рада, что Ты-то понял все мое, в чем я виновата... Я рада и думаю: ну и Отец! Вот когда вижу, что Истинный Отец! И я теперь вижу, как в зеркале, чем я грешу. А то я думаю, что так и надо, а теперь я даже буду записывать, в какой день я что проделаю. Теперь прозрела от слепоты, знаю право и лево <...> буду стараться, Твоими Святыми молитвами. Что мне делать, я никуда не годная. Все Твоя правда, что Ты пишешь, все верно, надо желать скорбей, чтоб избежать геенны вечной. Окаянная, ледяная или деревянная я чурка, спохвачусь, да поздно будет. Сладкий мой Отец, верно, Ты мне желаешь добра, а я смердящий пес. Не надо терять время покаяния, чтоб потом не плакать отчаянно. <...> Во всем каюсь, прошу прощения и прошу святых молитв. Не забудь меня до конца, неси мои немощи. Я очень ценю Твои труды и все Отцовское Твое ко мне, недостойной, внимание".

Значит, ошибались те, кто думал, что Батюшка больше оказывал внимания образованным и богатым. Приведенное письмо говорит о том, что дорога была ему каждая душа, которая жаждет исправления, видит лишь свою греховность и ищет от отца духовного не душевности и внимания особенного, а только своего спасения, и, хотя бы отец духовный и ругал, и смирял - за все благодарит.

 

Конечно, о многострадальной жизни и подвигах о. Серафима мы не можем сообщить и тысячной доли, лишь единичные случаи. По смирению своему он мало нам рассказывал, а что говорил, то - для нашего назидания. Нам хотелось от самого Батюшки узнать побольше, и мы - это было еще в сороковых годах - попросили его об этом. А он ответил: "Просите биографию? Не знаю, что и сказать. Один вред получите от меня. О внешнем житьи-бытьи моем в прошлом совсем не знаю, что говорить. Если только год рождения и этапы учения вплоть до рукоположения, а что после сего, вам известно. Да еще: как можно мне верить, когда, не освободившись от страсти самомнения и желания изумлять собою, могу сильно приукрасить себя, за что и так терплю от Господа попущение обучительное. И даже был наказан оставлением наказательным, от коего едва пришел в себя, и только непрестанным исповеданием, плачем и уединением немного получил облегчение своему сердцу, и то страшусь, как бы опять не был оставлен самому себе за свою гордость и самолюбие. Не искушайте меня человеческой славой прежде смерти, чтобы мне не прогневить Бога. Вот сколько собирал я и снов, и чудес, бывших во время служения ближним на пастырской ниве, а все погибло, так как утащили у той, которая хранила. А как жалко было, сколько интересных исповедей и откровений, о, если бы все сохранилось! Можете ошибиться, если думаете взять меня в этом в сотрудники". Так, по великому смирению, смотрел он на свой страдальческий и мученический подвиг: многолетнее изгнание и страннический апостольский труд. Да, умеют истинные подвижники самоукорением прикрывать свои добродетели и сим посрамлять врага. Поэтому приходится теперь по крохам собирать все, что сохранилось в памяти и письмах о нашем духовном отце, батюшке архимандрите Серафиме.

В одном из писем Батюшка говорил: "Вы просите быть вашим свидетелем и покровителем во время клеветы диавола, врага-местника? Конечно, если бы мне пришлось защищать вас, по своей совести со дерзновением могу ходатайствовать о вас, как о достойных быть помилованными, так как желаете спастись и прилагаете к сему все, что можете; если яко человецы изнемогаете в чем, то по данной нам власти и разрешаем, и прощаем, и будем свидетельствовать о всем вашем покаянии и старании. Хочу или не хочу, так и вы - хотите или не хотите, придется предстать пред Лице Праведного Судии Небесного. Тогда все, что будет зависеть от нас, все будет сделано в вашу пользу, так как вашим покаянием не обижали, а утешали духовных отцов, хотя и недостойных последователей Господа на пастырской ниве. В этом не сомневайтесь. Но и вы покройте тогда мое нерадение и леность прощением и извинением всей моей худости и недостоинства, не укоряя и не обвиняя нас, если яко человецы в чем весьма и сильно погрешаем, не имея того самоотвержения да себя забвения, как положено".

Говорил как‑то Батюшка, что одно время было у него желание облегчить свой жизненный крест. И вот во сне видит благочестивого протодиакона, совершающего каждение во храме и произносящего несколько раз: "Богатство видев добродетелей Иовлих". Когда он проснулся, то понял, что это вразумление ему на помысл, что желал облегчения себе, и с самоукорением приложил к себе окончание тропаря св. праведному Иову Многострадальному: "...украсти кознствоваше праведных враг, и растерзав столп телесе, сокровище не украде духа, обрете бо вооружену непорочнаго душу, мене же и обнажив плени, предварив убо мя прежде конца, избави мя льстиваго, Спасе, и спаси мя". Так строго следил дорогой наш Батюшка за своим сердцем и помыслами.

О. Серафим до конца своей жизни горячо стремился к соединению с Господом через Святое Причащение Тела и Крови Господней. Так, еще будучи в Академии, одно время ежедневно причащался, даже иногда без исповеди (сам Батюшка о том писал): если чувствовал, что не согрешил, приступал (как же он следил уже в то время за чистотой ума и сердца своего!). Однажды его не хотели было допустить до Причастия, на что он возразил: "К кому же произносите слова: «Со страхом Божиим и верою приступите?»" После чего его причастили, очевидно, подивившись такой ревности и жажде ко Причащению. Да и сам Батюшка на последнем году жизни поведал одной своей дочери: когда его освободили из лагеря, то его душа настолько была истомлена жаждой Причастия, что священник принял его за умирающего. Вспоминал Батюшка об этом для назидания, чтобы мы не были хладными, готовясь к сему великому Таинству, а жаждали и трепетали за свое недостоинство.

Вспоминается рассказ Батюшки о том, что, когда он лежал в болезни (в какие годы это было - не помню), то вдруг почувствовал, что кто‑то стоит возле него и отирает ему глаза. Открыв их, он увидел удаляющуюся в дверь женщину в белом одеянии. И смолк, ничего больше не объяснив. А нам подумалось, что это была Матерь Божия.

О пользе четок Батюшка говорил, что они подобны току, лишь возьмешь их в руки, так тотчас возбуждается молитва: в устах, уме и сердце.

Батюшка наш имел и дар слез. Однажды в беседе о пользе слез заметил: "Если я не имею слез при совершении Литургии, то все равно что не служил". Плакал он и за чад своих. Так, одной из своих духовных дочерей он писал: "Если духовный отец плачет о чадах - о спасении их, - то, значит, плачет и о тебе". Однажды духовная дочь Батюшки после многолетнего сокрытия своего поступка (самовольного нарушения обета послушания и отречения своей воли) со слезами покаялась, говоря: "Вы теперь, наверное, прогоните меня за это?" Он же, чадолюбивейший, премилосердый отец наш, сам пролил слезы о ее поступке погрешительном, но и тут же утешил плачущую: "Нет, нет, ты останешься моей". И она сама после передавала, что, взглянув на него, была поражена слезами, текущими из очей его. Однажды даже его духовник сказал: "Сколько же слез проливает отец Серафим, ведь бывает, что целыми днями плачет". Да и многие чада его слезы замечали, хотя он и старался хранить их незримыми.

Обладал Батюшка и даром исцеления. Когда он служил еще у Девяти мучеников, позвали его отслужить молебен о тяжко болящей. И только он возложил на нее святыню от св. Иоасафа Белгородского, как больная почувствовала облегчение и вскоре совершенно выздоровела. Был второй подобный случай. В Даниловом монастыре, когда Батюшка помолился и отслужил молебен преподобному князю Даниилу, ребенок, до трех лет не ходивший, исцелился. Одна духовная дочь его сильно страдала, была вся опухшая (она лично нам говорила об этом) и однажды, будучи у Батюшки, с горьким упреком и слезами пожаловалась ему: "Вот, Батюшка, другим помогаете и исцеляете своими молитвами, а я, грешная, видно, чужая вам, не пожалеете меня". И что же? Уснув дома с этими мыслями и слезами, утром встала совершенно здоровой. С того времени прошло много лет, но она до сих пор, с благодарными уже слезами, вспоминает об этом благодеянии своего духовного отца. (Ко времени написания этих воспоминаний она была еще жива. - Прим. ред.)

Когда Батюшка находился в Даниловом монастыре, к нему обращались и за советом по разным житейским делам. Однажды приходит человек и спрашивает, какую из лошадей ему продать. Батюшка дал совет, но тот, по маловерию, продал ту, которую Батюшка благословил оставить. И что же? Только продал, как оставленная лошадка пала... После этого случая хозяин лошади такую возымел к Батюшке веру и любовь, что и всю семью вверил его руководству.

Нестяжание Батюшка наш имел великое. Когда находился в обители, то все пожертвования, предназначенные для него, отдавал на общую потребность в обитель, а что давалось ему от обители на личные расходы, то тратил на бедных духовных чад. Одну из своих духовных дочерей, сиротку, избавил от трудной жизни прислуги, благословив на монастырскую жизнь, предварительно обезпечив всем необходимым для вступления в обитель. Она жива до сих пор и с благодарными слезами вспоминает его милосердие и любовь. Безродной старушке, даже и в последние годы, когда сам бедствовал, ежемесячно посылал денежную помощь - как пенсию - от себя. А сколько тайной совершено было им милостыни, один Всевидящий Господь лишь ведает.

Жизнь Батюшки, особенно после возвращения из лагеря, была постоянно в дороге, "на колесах". Какой же это великий подвиг!

Правда, Господь не лишал его крова и приюта, но сколько скорбей при этом выпадало ему вынести. Не в осуждение чад вспоминается многое, а в прославление старца-страдальца, оставившего нам пример смирения и терпения. Как-то он сказал своей духовной дочери: "А ты считай себя за нищую, разрешат переночевать - благодари, а нет - смиряйся, не выставляй своих заслуг и прав на это". Видно было, что его святая душа пережила это на личном опыте. Случалось ему переносить даже и выговоры и смиряться перед чадами и самому становиться их послушником, испрашивая разрешение на приют заранее. И так приходилось смиряться одному из служителей Христовых, о которых Господь сказал: Иже вас приемлет Мене приемлет; и отметаяйся вас, Мене отметается (Мф. 10, 40; Лк. 10, 16). Как страшно! Вознагради, Господи, его за долготерпение и нас прости, не умевших ценить и благоговеть пред ним как пред Игуменом нашим. Так ли бы посмели мы в обители вести себя?! Однажды Батюшка, с помощью притчи, горько заметил, что когда лев состарится, то всякий, у кого ослабела вера и страх Божий, может обижать его...

Когда был помоложе, то во время своего апостольского странствования случалось проходить по сорок километров в день. Доберется до пристанища утомленным (даже до рвоты), с окровавленными от ран ногами (мы очевидцы сему). Но об отдыхе не заботится, а тут же приступает к обычному молитвенному правилу, после которого следует беседа с алчущими слова пастыря духовными чадами. И не без скорбей, конечно, внутренних и внешних бывали эти беседы. Приходилось умиротворять и наставлять. И сколько безсонных ночей приходилось переносить в молитвенном переживании за нас. Иной раз скажет: "Маленькие дети не дают матери спать, а когда подрастут, сама не уснет".

Одна духовная дочь просила помочь ей на воздушных мытарствах. Долго письменно вымаливала сие и все получала уклончивые ответы: "Я не преподобный Василий и ты не Феодора, на которых указываешь. Да притом, если ты думаешь, что я имею добродетели, которыми просишь поделиться, то они у меня с примесью падшего добра: человекоугодия и тщеславия". Наконец, уступив умоляющей, с верой просящей, ответил: "Господи, если что имею, то даруй и ей, и сестре ее, и всем чадам моим".

 

Трудно было Батюшке в последние годы принимать всех, особенно после сильного сердечного приступа, когда уже и отходную велел прочитать для себя. Но Господь, ради горьких слез чад, продлил еще немного дни его. Об этой болезни он так говорил: "Устал я, просил чад дать мне отдых - отпуск, да все заплакали, закричали, боясь, что хочу совсем их оставить, но Господь пожалел меня, послав болезнь сердечную, и уложил в постель на два месяца". Но когда стало немного получше, то опять потянулись к нему; да и уходить поскорее не хотят. Его же любвеобильное сердце не имело сил удалить их от себя, и он лишь с грустью произносил: "Мать умирает, а дети за грудь хватают".

В последнее полугодие поразительно было видеть, с каким терпением переносил Батюшка болезнь ноги: ни малейшего стона! А нога побагровевшая, опухшая, больно и со стороны смотреть. Он же, страдалец наш, делает радушный вид, принимает чад, назидает, утешает, входит в их нужды и скорби. Совершает служение ближним и терпит от них же и скорби, и недовольство! Все, все переносил наш многострадальный пастырь с отеческим милосердием, любовию и всепрощением.

Даже и от собратий священнослужителей много перенес Батюшка в жизни своей, несмотря на то, что всегда, как мог, старался им помочь. Но, по действию врага, добродетельная жизнь его и милосердие вызывали чувство зависти и побуждали причинять ему всевозможные неприятности.

На жизнь Батюшки в последние годы, протекавшие как бы в затворе, было особое Божие указание. Он видел во сне Владыку Феодора (Поз­де­ев­ско­го), который сказал ему: "Прими схиму" (что и исполнил Батюшка, хотя и тайно), а перед Господом внутренняя его схима была от начала священства - это самоотверженная любовь ко Господу и ближним. Один старец, еще в начале пастырского его служения, сказал ему: "Твой путь духовничества и старчества, а не открытого служения".

Скончался Батюшка 1 февраля 1970 года, на семьдесят седьмом году жизни. После непродолжительной болезни, напутствованный Святыми Тайнами, во время совершения Таинства Соборования, при последней молитве и наложении Евангелия архимандрит Серафим (схиархимандрит Даниил) мирно предал Господу дух свой.

 

Опубликовано в журнале "Даниловский благовестник, вып. 7, 1995 г., с. 69-79.

Комментарии   

 
+2 # Марина 20.10.2010 23:48
Отче Серафиме, моли Бога о нас гершных.
Ответить | Ответить с цитатой | Цитировать
 

Интернет-журнал "Прихожанин"

Рассылка новостей

Каталог Православное Христианство.Ру  
Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Вход or Создать аккаунт